ПРОСТРАНСТВО ВЫБИРАЕТ ЧЕЛОВЕКА

АРХИВАРИУС

3 часа назад

Порт, пампа, conventillo и улица как антропологические селекторы Аргентины

Из цикла «Пространственная антропология Аргентины». Статья первая

Аннотация

Человека принято рассматривать как уже сформированное существо, которое входит в среду и приспосабливается к ней. Настоящая статья предлагает иную постановку вопроса. Среда не окружает человека — она систематически проверяет его способы действия, отбраковывает неработающие конструкции и закрепляет те, которые позволяют удерживать положение, добывать ресурсы, защищать себя и воспроизводить образ жизни. Единицей такого отбора выступает не личность и не культура в целом, а прототип — устойчивый комплект действий, собранный вокруг повторяющейся задачи среды.

На аргентинском материале выделяются пять пространственных селекторов: пампа, граница, порт, коллективный иммигрантский дом (conventillo) и городская улица вместе с примыкающим к ней кафе. Каждый предъявляет человеку собственную систему требований и производит собственный прототип. В результате возникает не единый «национальный характер», а конкурирующий набор пространственно обусловленных прототипов, которые сталкиваются, вращаются и соединяются в новые системы действия.

Статья вводит понятийный аппарат направления (пространственный селектор, прототип, вращение прототипа, остаточная грамматика), операционализирует семь параметров среды, формулирует пять законов дисциплины вместе с условиями их опровержения и предлагает протокол полевого описания пространства. Методологически работа опирается на линию городской этнографии И. Пардо и Дж. Б. Прато и на визуально-семиотический подход Дж. Крейса, дополняя их процедурой обратного вывода от наблюдаемой техники действия к породившей её задаче среды.

Ключевые слова: пространственная антропология, пространственный селектор, прототип, городская этнография, пространственная семиотика, Аргентина, пампа, conventillo, порт, граница, легитимность, остаточная грамматика.

Abstract

Space Selects the Human Being: Port, Pampa, Conventillo and Street as Anthropological Selectors of Argentina

Anthropology commonly treats the human being as an already-formed subject who enters an environment and adapts to it. This article reverses the question. Environments do not merely surround people: they test ways of acting, discard those that fail, and retain those that allow a person to hold position, obtain resources, defend themselves and reproduce a way of life. The unit of selection is neither personality nor culture at large, but the prototype — a stable kit of actions assembled around a recurrent task set by the environment.

Drawing on Argentine material, the article distinguishes five spatial selectors: the pampa, the frontier, the port, the collective immigrant tenement (conventillo), and the urban street with its adjacent café. Each imposes its own system of demands and produces its own prototype. The outcome is not a single national character but a competing set of spatially conditioned prototypes that collide, rotate and recombine into new systems of action.

The article introduces the conceptual apparatus of the field (spatial selector, prototype, rotation of the prototype, residual grammar), operationalises seven parameters of the environment, formulates five laws together with their falsification conditions, and proposes a protocol for field description of space. Methodologically it follows the urban-ethnographic line of I. Pardo and G. B. Prato and the visual-semiotic approach of J. Krase, adding a procedure of inference from an observed technique of action back to the environmental task that produced it.

Keywords: spatial anthropology, spatial selector, prototype, urban ethnography, spatial semiotics, Argentina, pampa, conventillo, port, frontier, legitimacy, residual grammar.

Введение: пространство как соавтор

Принято говорить, что человек живёт в пространстве. Фраза кажется очевидной, но она скрывает одностороннее понимание отношений между человеком и средой. Получается, что человек уже обладает характером, привычками и системой действий и лишь затем входит в город, степь, порт или горы. Пространство при таком подходе выступает декорацией: оно может быть красивым или суровым, удобным или опасным, но в любом случае остаётся внешним фоном биографии.

В прикладной действительности всё происходит сложнее.

Пампа не просто предоставляет человеку широкий горизонт. Она требует способности жить и действовать там, где между человеком и проблемой нет готовой инфраструктуры. Порт не просто принимает корабли. Он сталкивает документы, языки, грузы, законы, посредников, риски и ожидания. Conventillo не просто размещает несколько семей под одной крышей. Он заставляет людей ежедневно решать вопрос дистанции, шума, собственности, доверия, защиты детей и совместного пользования ограниченными ресурсами. Городская улица не просто соединяет дома. Она превращает поведение в публичный знак: походка, одежда, остановка, взгляд, выбор маршрута и способность удерживать дистанцию становятся элементами социальной позиции.

Следовательно, точнее сказать иначе: человек не только живёт в пространстве — пространство проверяет, какой человек способен в нём продолжать действие.

Так возникает основное понятие настоящей работы — пространственный селектор.

Цель статьи двойная. Во-первых, ввести и защитить исследовательскую рамку, позволяющую описывать среду не как контекст, а как действующий механизм отбора. Во-вторых, показать работу этой рамки на материале, который сам по себе представляет собой почти лабораторную ситуацию: Аргентина конца XIX — первой трети XX века, где на одной государственной территории сосуществовали пространства с почти противоположными требованиями к человеку, а один и тот же человек мог за несколько лет пройти через пять или шесть из них подряд.

Статья носит установочный характер и открывает цикл. Она не претендует на исчерпывающее эмпирическое доказательство: её задача — сформулировать аппарат так, чтобы последующие работы цикла могли его проверять, уточнять и, при необходимости, опровергать. Именно поэтому раздел 13 содержит не только пять законов, но и условия, при которых каждый из них следует считать несостоявшимся.

Состояние поля: от производства пространства к отбору прототипов

Пространственная антропология не возникает на пустом месте. Она входит в поле, где уже работают по меньшей мере четыре крупные традиции, и обязана объясниться с каждой.

Четыре традиции

Первая традиция — проксемическая. Э. Холл показал, что дистанция между людьми есть культурно кодированная величина, а не физическая случайность, и что пространственное поведение поддаётся систематическому описанию (Hall, 1966). Отсюда исходит вся последующая работа с телесной дистанцией как с грамматикой. Ограничение подхода в том, что он описывает норму, но слабо объясняет, откуда норма взялась и почему в одном месте она одна, а в двух кварталах — другая.

Вторая традиция — социально-производственная. А. Лефевр предложил рассматривать пространство как продукт социальных отношений, а не как их вместилище, и различил пространственную практику, репрезентации пространства и пространства репрезентации (Lefebvre, 1974/1991). Развитие этой линии у М. де Серто перенесло внимание на повседневные тактики обычного человека, который использует чужую стратегическую разметку по-своему (Certeau, 1980/1984). Д. Харви и Э. Соджа встроили пространство в политическую экономию (Harvey, 1989; Soja, 1989). Сила линии — в объяснении того, кто и зачем производит пространственный порядок. Слабость — в том, что человек здесь чаще объект распределения, чем носитель проверяемой техники действия.

Третья традиция — феноменологическая и топоаналитическая. Г. Башляр описал дом как психическую структуру, а не как жилую площадь (Bachelard, 1957/1994). М. Оже ввёл различение места и не-места, показав, что часть современных пространств систематически отказывается производить идентичность и отношения (Augé, 1992/1995). Э. Кэйси и Т. Ингольд разработали понимание места как результата обживания и движения (Casey, 1996; Ingold, 2000; 2011). Эта линия точнее всех передаёт переживание среды, но плохо переводится в проверяемые утверждения.

Четвёртая традиция — экологическая. Дж. Гибсон ввёл понятие возможности (affordance): среда предъявляет организму набор действий, которые она допускает, и восприятие направлено прежде всего на них, а не на абстрактные свойства предметов (Gibson, 1979). А. Рапопорт применил близкую логику к застроенной среде, показав, что физическая форма кодирует ожидаемое поведение (Rapoport, 1982). С. Лоу свела антропологическую работу с пространством в единую программу «спатиализации культуры» (Low, 2017).

К этим четырём линиям следует добавить два непосредственных методологических ориентира настоящей работы.

Дж. Крейс более четырёх десятилетий разрабатывает визуальную социологию городского вернакуляра: систематическое фотографическое документирование того, как обычные жители меняют смысл пространства своим присутствием, вывесками, фасадами, витринами и способами занимать улицу (Krase, 1982; 2012; Krase & Shortell, 2011). Принципиальное для нас положение: даже наиболее бесправный житель города выступает действующим лицом в производстве локальной культуры, и это действие читается визуально, до и помимо того, что человек о себе рассказывает.

И. Пардо и Дж. Б. Прато развивают городскую этнографию как дисциплину длительного полевого исследования, принципиально не доверяющую необоснованной абстракции, и разработали антропологический анализ легитимности — то есть различение между тем, что законно, и тем, что признаётся людьми правильным и обязывающим (Pardo, 1996; 2000; Pardo & Prato, 2017; 2019). Это различение окажется для нас рабочим инструментом в разделах о пампе, порте и conventillo, где формальная процедура систематически отстаёт от повседневной задачи, а её место занимают репутация, посредничество и локальный код.

Чем пространственный селектор не является

Введение нового понятия оправдано лишь тогда, когда оно делает работу, которую существующие понятия не делают. Обозначим разграничения прямо.

Селектор — не аффорданс. Аффорданс описывает, что среда позволяет сделать здесь и сейчас отдельному организму. Селектор описывает, что среда закрепляет в поколениях за счёт повторения задачи и цены ошибки. Аффорданс — категория восприятия; селектор — категория отбора. Ступень предлагает подъём каждому, кто её видит; порт же отбирает тех, кто способен работать с документом, и вытесняет тех, кто не способен, — причём отбор идёт годами и переживает конкретных людей.

Селектор — не «производство пространства». Лефевр объясняет, как социальный порядок создаёт пространственную форму. Мы рассматриваем обратный вектор: как уже сложившаяся форма — с её расстояниями, порогами, дворами и расписаниями — производит отбор способов действия. Оба вектора реальны и работают одновременно; наш предмет — второй, и он требует собственного аппарата.

Селектор — не проксемика. Проксемика фиксирует дистанционные нормы. Мы спрашиваем, какая задача среды сделала данную дистанцию выгодной и что произойдёт с телесной грамматикой, когда задача исчезнет. Пятый закон (раздел 13) целиком посвящён этому остатку.

Селектор — не географический детерминизм. Это возражение настолько предсказуемо, что ответ на него вынесен в отдельный подраздел 3.1 и повторён в дискуссии (раздел 15). Кратко: среда не задаёт содержание личности, она меняет цену действий.

Селектор — не «культура места». Понятие культуры места описывает результат. Селектор описывает механизм, которым результат получен, и потому допускает сравнение несопоставимых на первый взгляд случаев: одесский порт и порт Буэнос-Айреса производят родственные прототипы посредника не потому, что связаны культурно, а потому, что решают одну задачу — управление порогом.

Понятийный аппарат

Пространственный селектор

Пространственным селектором мы называем среду, которая посредством повторяющихся задач, ограничений и опасностей отбирает работающие способы действия.

Пространство ничего не объясняет человеку словами. Оно создаёт последствия. Тот, кто неправильно оценивает расстояние в степи, не успевает вернуться. Тот, кто не умеет работать с документами в порту, теряет груз, работу или возможность пересечь границу. Тот, кто не регулирует поведение в тесном дворе, постоянно вступает в конфликты. Тот, кто не понимает публичного кода улицы, становится незаметным там, где требуется влияние, или, наоборот, привлекает к себе опасное внимание.

Селектор действует не через прямой приказ «стань таким человеком». Он действует иначе: этот способ поведения здесь сохраняется; этот слишком дорог; этот опасен; этот даёт преимущество; этот ведёт к исключению.

Необходимо сразу отделить эту позицию от примитивного географического детерминизма. Пустыня не делает человека автоматически мужественным. Море не превращает любого жителя побережья в мореплавателя. Большой город не обязательно создаёт интеллектуала. Одна и та же улица может воспитать торговца, преступника, полицейского, журналиста, прохожего и политика.

Пространство не диктует содержание личности. Оно меняет цену действий. Одни действия становятся выгодными, быстрыми, безопасными и социально одобряемыми; другие — медленными, опасными или бессмысленными.

Отсюда основная формула:

Пространство → повторяющаяся задача → цена ошибки → отбор действия → устойчивый прототип.

Существенно, что отбор здесь не биологический и не метафорически-эволюционный. Он культурно-технический: закрепляется не носитель, а комплект приёмов, который передаётся обучением, подражанием, ремеслом, семейной передачей и профессиональной средой. Человек, не владеющий отобранным прототипом, не погибает — он теряет позицию, доход, безопасность или влияние и либо переучивается, либо уходит в другое пространство.

Прототип

Прототипом мы называем устойчивый комплект действий, собранный вокруг повторяющейся задачи среды и включающий: набор предметов, способ их ношения и применения; телесную технику (дистанция, ось, темп, пауза); процедуру оценки чужого; порядок вступления в конфликт и выхода из него; форму репутационного подтверждения.

Прототип не равен ни социальной роли, ни психологическому типу, ни этнической принадлежности. Гаучо — не потомок определённой крови, а ответ человека на пампу. Портовый посредник — не продукт национальности, а ответ на систему порогов.

Прототип наблюдаем. Это принципиально: именно наблюдаемость отличает его от национального характера и делает пригодным для полевой проверки. Признаки прототипа фиксируются на теле, на предметах и на маршруте — то есть ровно там, где работает визуальная социология Крейса.

Вращение прототипа

Когда человек переносит старый прототип в новое пространство, он не может использовать его без изменений.

Сельская честь в городе превращается в публичную репутацию. Родственная взаимопомощь становится землячеством. Вооружённая готовность превращается в контролируемую осанку. Поединок вращается в танец. Пограничная мобильность становится транспортной и коммерческой предприимчивостью.

Формально:

Прототип А + новое пространство → изменение функции → прототип А¹.

Сохраняется ядро, но меняются предмет, дистанция, допустимый уровень силы, социальный смысл и порядок включения действий. Вращение — не утрата и не вырождение: это способ, которым система действия продолжает существовать в среде, запретившей её прежнюю форму.

Остаточная грамматика

Когда пространство или закон запрещают старую форму действия, её двигательная и психологическая грамматика может сохраниться и перейти в другую практику. Клинок исчезает — дистанция, ось, пауза и ответ остаются. Именно поэтому телесные системы переживают свои легальные основания и обнаруживаются там, где исследователь их не ищет: в танце, в игре, в профессиональном жесте, в манере занимать место за столом.

Остаточная грамматика — самое сильное и одновременно самое уязвимое положение направления, поскольку легко превращается в произвольное усмотрение сходств. Условия его опровержения оговорены в разделе 13.

Материал и метод

Раздел вводится по требованию, которое городская этнография предъявляет к любой теоретической заявке: сформулированное положение обязано быть привязано к процедуре, посредством которой оно получено, и к материалу, который его может опровергнуть (Pardo & Prato, 2017).

Источниковая база

Работа опирается на три несводимых друг к другу типа материала.

Первый тип — историография и опубликованные исследования. Массовая иммиграция и её жилищные формы (Devoto, 2003; Moya, 1998; Scobie, 1974); городская форма Буэнос-Айреса и производство публичного пространства (Gorelik, 1998); пампа и фигура гаучо в её историко-социальном, а не литературном измерении (Slatta, 1983); железные дороги и включение внутренних территорий в экспортную экономику (Lewis, 1983; Regalsky, 2002; Herranz-Loncán, 2011); пампийская и патагонская граница как зона неполного государственного контроля и самостоятельной индейской политики (Mandrini, 2007; Bandieri, 2005; Salomón Tarquini & Casali, 2015); телесные и гендерные системы, включая танго и мужские практики (Archetti, 1999; Savigliano, 1995).

Второй тип — институциональные и архивные фонды. Регистрационные книги прибытий в порт Буэнос-Айреса, оцифрованные Латиноамериканским центром миграционных исследований (CEMLA) на базе материалов Национальной дирекции миграций, охватывают период с 1882 года и позволяют устанавливать по каждому прибывшему дату, судно, порт отправления, возраст, семейное положение и заявленную профессию (Dirección Nacional de Migraciones, s.f.). Отдельный корпус образует история самого Отеля иммигрантов — комплекса приёма, размещения и распределения прибывших, ныне Национального музея иммиграции. Городское законодательство Буэнос-Айреса о «выдающихся барах» (Ley 35/1998) даёт формальный реестр кафе, признанных элементом городского наследия, — то есть институциональный след того, что нас интересует как пространственная функция.

Третий тип — полевое наблюдение. Экспедиционная работа Института исследования мировых боевых традиций: фиксация сохранившихся телесных техник, их дистанций и предметного обеспечения; описание конфигураций дворов, проходов, порогов и точек наблюдения; фотофиксация вернакулярного слоя городской среды по процедуре, близкой к визуально-семиотической (Krase, 2012).

Процедура: обратный вывод от техники к задаче

Собственная методическая операция направления состоит в следующем. Наблюдаемая техника действия рассматривается как след решённой задачи. Исследователь фиксирует технику (дистанцию, предмет, способ ношения, маршрут, порядок входа в помещение) и восстанавливает по ней задачу, которая делала эту технику выгодной, а затем — пространственную конфигурацию, которая эту задачу порождала.

Процедура состоит из пяти шагов.

Фиксация техники. Что именно человек делает телом и предметом; где проходит граница его допустимого движения.
Реконструкция задачи. Какую повторяющуюся проблему эта техника решает экономнее прочих.
Реконструкция среды. Какая конфигурация расстояний, порогов, видимости и плотности делает данную задачу повторяющейся.
Проверка по независимому источнику. Подтверждается ли реконструированная конфигурация архивом, историографией, планировкой, статистикой или иконографией.
Проверка на альтернативу. Существует ли иная задача, которая объясняет ту же технику не хуже; если да, вывод не делается.

Пятый шаг — обязательный. Без него метод вырождается в подбор красивых соответствий, и именно на нём должна сосредоточиваться критика.

Триангуляция

Утверждение о селекторе считается принятым, если оно подтверждено минимум из трёх независимых регистров: (а) материальная конфигурация (планировка, расстояние, порог, инфраструктура); (б) документальный след (архив, норма, статистика, пресса эпохи); (в) сохранившаяся или зафиксированная техника действия (телесная практика, предмет, ремесленный приём, иконография). Утверждения, опирающиеся только на регистр (в), формулируются как гипотезы и помечаются в тексте.

Ограничения

Обозначим их прямо, поскольку от честности этого списка зависит судьба направления.

Ретроспективная иллюзия. Мы наблюдаем прототипы, которые сохранились, и не наблюдаем те, что были вытеснены. Это классическая ошибка выжившего: любой сохранившийся прототип легко объявить «отобранным средой», хотя он мог удержаться по причинам, к среде отношения не имеющим, — от государственной политики памяти до коммерческой эксплуатации фольклора.

Романтизация фигуры. Гаучо, компадрито и танцор танго прошли через литературу, кинематограф и туристическую индустрию. Отделить прототип от его позднейшего изображения — отдельная источниковедческая задача; там, где сделать это не удаётся, следует говорить об образе, а не о прототипе.

Историческая асимметрия материала. Порт и conventillo документированы существенно лучше, чем пампа и граница, поскольку производили бумагу. Это смещает картину в пользу городских селекторов, и вывод об относительной силе селекторов на таком материале делать нельзя.

Уязвимость пятого закона. Утверждение о переходе телесной грамматики из одной практики в другую труднее всего защитить и легче всего сфальсифицировать усмотрением. Раздел 13 оговаривает, что считать его опровержением.

Операционализация: семь параметров среды

Чтобы изучать пространство антропологически, недостаточно описать его архитектуру или климат. Необходимо определить, какие операции оно разрешает и какие затрудняет. Ниже семь параметров даны вместе с наблюдаемыми индикаторами — именно они превращают рамку в инструмент.

Горизонт — насколько далеко человек видит. Индикаторы: дальность прямой видимости; наличие естественных и искусственных экранов; время, за которое обнаруживается приближение чужого. Широкий горизонт позволяет заранее обнаружить движение, но лишает укрытия. Закрытый двор уменьшает дальность наблюдения, зато делает каждое действие заметным соседям.
Плотность — сколько людей вынуждено пользоваться одной территорией. Индикаторы: число пользователей на единицу общего ресурса (кран, кухня, проход, лестница); частота вынужденных встреч в сутки. Низкая плотность требует автономности, высокая — способности договариваться, разделять ресурсы и регулировать конфликт.
Проницаемость — насколько легко войти и выйти. Индикаторы: количество и тип порогов (физический, документальный, финансовый, социальный); наличие привратника; время прохождения порога. Степь кажется открытой, но расстояние делает выход почти невозможным. Порт огорожен документами и контролем. Клуб может быть физически доступен и социально закрыт.
Видимость — кто наблюдает за действием. Индикаторы: число потенциальных свидетелей; их знакомство с наблюдаемым; наличие постоянных точек наблюдения (окно, балкон, угол, стойка). В пампе человека может не видеть никто. Во дворе conventillo его постоянно видят соседи. На проспекте человек видим многим и почти никому не известен лично. Различие между анонимной и адресной видимостью — ключевое для раздела 10.
Распределение ресурсов — где находятся вода, работа, жильё, информация, транспорт и защита. Индикаторы: длина пути до ресурса; число посредников на этом пути; наличие монополии на маршрут. Тот, кто контролирует путь к ресурсу, получает власть.
Ритм — как быстро меняется ситуация. Индикаторы: длительность цикла (судно, урожай, смена, расписание); доля времени в состоянии готовности; предсказуемость пика. Порт действует волнами: прибытие судна создаёт краткий период предельного напряжения. Степь задаёт медленный ритм, способный внезапно перейти в быстрый конфликт. Улица требует постоянного переключения внимания.
Обратимость ошибки — можно ли исправить неправильное действие. Индикаторы: стоимость и время исправления; наличие второй попытки; необратимые последствия (утрата груза, документа, репутации, жизни). В кафе неудачная фраза иногда может быть забыта. В дальнем переходе ошибка в маршруте способна стать необратимой. Чем ниже обратимость, тем строже прототип, отбираемый пространством.

Семь параметров не независимы: обратимость ошибки в значительной мере производна от проницаемости и распределения ресурсов, а видимость связана с плотностью. Мы сохраняем их раздельно не ради статистической чистоты, а потому что каждый даёт собственный набор полевых индикаторов.

Аргентина как исследовательский полигон

Аргентина интересна тем, что на одной государственной территории соединяются пространства, предъявляющие человеку почти противоположные требования, а переход между ними в исторически краткий период стал массовым.

В доколониальный и ранний постколониальный периоды здесь существовали разные территориальные системы: андские оседлые общества, лесные и речные системы Чако, мобильные общества пампы и Патагонии, морские культуры крайнего юга. Даже в XIX веке значительная часть Патагонии и пампийского юга оставалась под контролем коренных народов, поддерживавших сложные политические, военные и торговые сети; территория, изображавшаяся на государственных картах как аргентинская, не обязательно находилась под постоянным управлением государства (Mandrini, 2007; Bandieri, 2005; Salomón Tarquini & Casali, 2015).

Эта пространственная неоднородность была затем соединена с массовой миграцией, стремительным ростом Буэнос-Айреса, портовой экономикой, железнодорожной сетью и включением пампы в мировой рынок. Аргентина стала одним из главных направлений европейской эмиграции в Новый Свет, а государственная политика сознательно рассматривала переселенцев как средство экономического и общественного преобразования страны (Devoto, 2003; Moya, 1998). Сеть железных дорог выросла к 1914 году до масштаба, беспрецедентного для региона, и переориентировала внутренние районы на экспортный порт (Lewis, 1983; Herranz-Loncán, 2011).

В результате один человек мог последовательно проходить через несколько разных пространственных машин:

корабль → порт → иммиграционный отель → conventillo → мастерская → кафе → улица → железная дорога → провинция.

На каждом этапе от него требовался другой способ действия. Аргентина, таким образом, представляет собой не единый селектор, а систему последовательно включённых селекторов — и именно последовательность, а не разнообразие, делает материал уникальным.

Пампа: селектор автономного действия

Пампу часто изображают как романтическую пустоту — бесконечную равнину, по которой скачет свободный гаучо. Этот образ имеет собственную литературную и политическую историю, восходящую к «Факундо» Сармьенто с его противопоставлением цивилизации и варварства (Sarmiento, 1845), и не должен подменять исследование. Историческая социология давно показала, что гаучо был не свободным кочевником, а фигурой, встроенной в отношения собственности, найма, воинской повинности и государственного принуждения, и что его автономия систематически сокращалась по мере огораживания и прокладки железных дорог (Slatta, 1983). Антропологически важна не красота горизонта, а структура задач, которые создаёт открытое пространство.

Пампа увеличивает значение движения

В городе владение местом означает владение помещением, участком или адресом. В пампе положение определяется способностью преодолевать расстояние, находить дорогу, возвращаться, перемещать животных, сохранять запас сил, понимать погоду и обнаруживать изменение на горизонте.

Человек, не способный двигаться, не контролирует пространство, каким бы большим формально ни был его участок. Поэтому лошадь становится не просто средством транспорта. Она превращается в протез пространства — устройство, многократно расширяющее радиус человеческого действия. Утрата лошади в такой среде равнозначна утрате правоспособности: пеший в пампе не бедный всадник, а человек другой категории.

Пампа требует переносимой системы

В городской среде функции человека распределены между множеством институтов: пища приобретается в одном месте, ремонт производится в другом, безопасность формально обеспечивает третья организация. В открытом пространстве значительная часть функций должна находиться при самом человеке.

Отсюда значение ножа, верёвки, пончо, огня, запасов, навыков обращения с животным, чтения следов и способности оказать первую помощь себе и товарищу.

Гаучо представляет собой не этнографический образ, а мобильный комплект действий, собранный вокруг ограниченного числа многофункциональных предметов. Его сила не в количестве оборудования, а в том, что один предмет выполняет несколько задач. Нож является одновременно инструментом труда, средством приготовления пищи и оружием. Пончо служит одеждой, укрытием, защитой и элементом фехтовальной системы. Лошадь есть транспорт, средство труда, средство ухода и преимущество в конфликте.

Здесь работает третий параметр в связке с седьмым: низкая проницаемость по времени (до помощи далеко) резко снижает обратимость ошибки, а низкая обратимость требует, чтобы система была при человеке, а не в институте.

Пампа отбирает репутацию

В пространстве с низкой плотностью населения государственная процедура часто находится далеко. Поэтому большое значение приобретает репутация: держит ли человек слово, способен ли закончить работу, придёт ли на помощь, опасно ли его обманывать, умеет ли он защищать своё, способен ли управлять собой в конфликте.

Репутация становится переносимой формой права.

Это не означает отсутствия закона. В терминах антропологии легитимности здесь наблюдается характерный разрыв между законностью и признаваемой обязательностью: формальная норма существует, но её применение настолько удалено во времени и пространстве, что повседневное регулирование берёт на себя иной механизм, обладающий в глазах участников подлинной обязывающей силой (Pardo, 1996; Pardo & Prato, 2019). Игнорирование этого разрыва — типичная ошибка при описании «беззаконных» территорий: беззакония там, как правило, нет, есть другое право с другим носителем.

Железная дорога переписывает селектор

Когда пампа соединяется железнодорожной сетью с портом, пространство начинает предъявлять другие требования. Железные дороги внесли решающий вклад в экономическое расширение Аргентины до 1914 года и резко усилили связь производящих районов с экспортными рынками (Lewis, 1983; Herranz-Loncán, 2011).

Там, где прежде преимущество имел автономный всадник, всё более важными становятся расписание, станция, склад, контракт, измерение, право собственности, стандартизированный груз и логистическая дисциплина.

Пространство остаётся тем же физически, но его функциональная архитектура меняется. Следовательно, пространственный селектор — не только ландшафт. Это:

ландшафт + инфраструктура + право + доступ к движению.

Данное уточнение существенно: оно выводит направление из-под обвинения в природном детерминизме и одновременно объясняет, почему один и тот же ландшафт способен последовательно производить разные прототипы. Гаучо не был вытеснен климатом. Он был вытеснен расписанием.

Порт: селектор посредника

Если пампа расширяет расстояние, порт его сжимает. В порту встречаются удалённые точки мира. Но физическая близость кораблей, людей и товаров не означает простоты: напротив, здесь возникает чрезвычайно высокая плотность правил.

Порт состоит из границ

Корабль пришёл, но пассажир ещё не вошёл в город. Товар прибыл, но ещё не стал частью рынка. Человек находится между морем и землёй, старым государством и новым, личной биографией и документом, ожиданием и разрешением, товаром и пошлиной, профессией и поиском работы.

Институциональный след этого превращения сохранился в самой структуре учётных книг. Регистрационные записи прибытий в порт Буэнос-Айреса, ведущиеся с 1882 года, фиксируют по каждому человеку фамилию, национальность, семейное положение, возраст, заявленную профессию, порт посадки, судно и дату прибытия (Dirección Nacional de Migraciones, s.f.). Порт превращает человека в запись. Он требует, чтобы биография могла быть названа, проверена, переведена, занесена в журнал и сопоставлена с разрешением.

Существенно, что заявленная профессия — не факт, а заявление. Прибывающий сообщал ту профессию, которая, по его расчёту, открывала вход. Уже сам этот расчёт есть первое действие портового прототипа.

Кого отбирает порт

Порт создаёт спрос не только на физическую силу. Он отбирает людей, способных ориентироваться между несколькими нормативными системами, понимать документы, переводить язык, находить нужного чиновника, различать легальный и нелегальный путь, быстро оценивать незнакомца, связывать производителя, перевозчика и покупателя, сохранять информацию и не теряться в ожидании.

Так возникает прототип посредника.

Посредник не обязательно производит товар. Он соединяет человека и работу, груз и рынок, мигранта и жильё, клиента и чиновника, закон и его практическое применение. В пространственной антропологии посредник — не второстепенная фигура, а человек, управляющий переходом через порог.

Именно здесь различение законности и легитимности перестаёт быть теоретическим. Посредник систематически работает в зоне, где формально законное решение недоступно вовремя, а доступное вовремя решение формально сомнительно. Его положение в глазах окружающих определяется не соответствием норме, а способностью провести человека через порог — и это признание, а не законность, составляет источник его власти (Pardo, 2000; Pardo & Prato, 2019). Порт, соответственно, отбирает не «нарушителей» и не «законопослушных», а людей, умеющих удерживать оба регистра одновременно.

Иммиграционный отель как переходная машина

Отель иммигрантов в Буэнос-Айресе был создан для приёма, обслуживания, размещения и последующего распределения прибывающих из разных частей мира; сегодня в этом комплексе размещён Национальный музей иммиграции (Dirección Nacional de Migraciones, s.f.).

Это показательный объект пространственной антропологии. Он не является кораблём, постоянным домом, фабрикой или улицей. Это институционализированный порог. Человек в нём временно освобождён от старого места, но ещё не получил нового.

Такое пространство отбирает способность ждать, быстро создавать контакты, извлекать информацию из незнакомой среды, сохранять семью в неопределённости и принимать решение при неполных данных.

Отметим методологически: конфигурация «места между местами» описана в антропологии дважды — как обрядовая лиминальность (Turner, 1969) и как не-место, отказывающееся производить отношения (Augé, 1992/1995). Иммиграционный отель не совпадает ни с тем, ни с другим. В отличие от обряда, он не гарантирует нового статуса. В отличие от не-места, он производит плотные и долговременные связи — землячества, рабочие контакты, брачные и соседские сети. Это порог, работающий как биржа, и именно поэтому он заслуживает отдельного понятия.

Conventillo: селектор плотности

После порта мигрант мог оказаться в совершенно иной пространственной системе — коллективном доме.

Conventillo стал одной из характерных форм жилья, связанных с массовой миграцией: крупные здания, нередко бывшие особняки, покинутые состоятельными семьями после эпидемий 1870-х годов, делились на комнаты, сдаваемые отдельным семьям или одиноким жильцам, тогда как часть бытовой инфраструктуры — двор, кухня, водоразбор, место стирки, уборные — использовалась совместно (Scobie, 1974; Devoto, 2003; Gorelik, 1998). К концу 1880-х годов в этой форме жилья проживала значительная доля населения города, а конфликт вокруг арендной платы и условий проживания вылился в 1907 году в массовую забастовку квартиросъёмщиков (Suriano, 1983).

Порт соединял людей кратковременно. Conventillo заставлял их жить рядом ежедневно.

Двор как пространство взаимной видимости

В отдельном доме семья может закрыть дверь и временно исчезнуть из поля зрения соседей. В conventillo значительная часть жизни перемещается в общее пространство: двор, лестницу, балкон, кухню, место стирки, общий проход.

Каждый человек одновременно является наблюдателем, объектом наблюдения, пользователем общего ресурса, возможным союзником, источником шума и потенциальным участником конфликта.

Здесь отбирается иной прототип, чем в пампе. Пампа вознаграждает способность обходиться без посторонних. Conventillo вознаграждает способность не разрушиться от постоянного присутствия посторонних.

Показательно, что двор конвентильо воспринимался властями и реформаторами эпохи именно как пространственная проблема управления: его открытость трактовалась как источник как морального беспорядка, так и политической самоорганизации, а проекты «дешёвого жилья» сознательно проектировались с уменьшением общей площади и разведением потоков жильцов (Suriano, 1983; Gorelik, 1998). Иначе говоря, современники читали двор так же, как читаем его мы, — как машину, производящую определённый тип человека, — и пытались эту машину переналадить.

Плотность заставляет создавать код

Когда рядом живут люди с разными языками и обычаями, невозможно каждый конфликт решать полным объяснением мировоззрения. Возникают сокращённые сигналы: интонация, жест, форма приветствия, порядок пользования пространством, правила обращения к детям, допустимое время шума, способ обозначения собственности, приглашение к совместной еде, демонстрация готовности защитить семью.

Так рождается городской код. Он не полностью итальянский, испанский, креольский или афроаргентинский. Он возникает в точке, где старые системы вынуждены учитывать друг друга.

Именно этот механизм визуальная социология фиксирует на фасадах, витринах и во дворах современных иммигрантских кварталов по всему миру: пространство переписывается присутствием, а присутствие читается как знак задолго до того, как будет произнесено первое слово (Krase, 2012; Krase & Shortell, 2011). Conventillo — исторически ранний и предельно сжатый случай той же операции.

Плотность производит взаимопомощь и конфликт одновременно

Близость позволяет быстро одолжить инструмент, присмотреть за ребёнком, получить сведения о работе, найти переводчика, организовать совместную защиту, собрать деньги заболевшему. Но та же близость увеличивает число поводов для конфликта: шум, вода, чистота, ревность, долг, границы комнаты, поведение детей, использование общего двора.

Поэтому conventillo нельзя описывать только как школу солидарности или только как пространство нищеты. Он является селектором способности управлять противоречием.

Здесь слаб человек, способный только к полной изоляции. Но слаб и тот, кто не умеет обозначить собственные границы. Сильным становится тот, кто сочетает участие, дистанцию, взаимопомощь, готовность к защите и способность переключаться между несколькими кодами.

Отметим следствие, важное для последующих статей цикла: прототип, отобранный конвентильо, — это прототип человека с переключателем. Он не имеет единственной манеры. Он имеет репертуар и правило выбора. Именно этот прототип, а не гаучо, оказался наиболее приспособлен к городу XX века.

Улица и кафе: селектор публичной формы

Выйдя из двора, человек попадал в пространство, где его знали меньше, но видели больше.

Городская улица создаёт парадокс: человек находится среди множества людей, которые не знают его биографии, но мгновенно оценивают его внешний знак. В тесном дворе репутация создаётся длительным наблюдением. На улице первое решение принимается за секунды.

Отсюда возрастает значение костюма, обуви, осанки, темпа шага, взгляда, спутника, маршрута и предмета в руке.

Улица заставляет носить систему на теле

В пампе статус человека подтверждается тем, что он умеет делать. В городе окружающие часто не могут заранее проверить его компетентность. Поэтому часть системы переводится во внешний вид.

Одежда сообщает профессию, уровень дохода, происхождение, стремление к респектабельности, принадлежность к группе и готовность соблюдать определённый код. Трость в такой системе перестаёт быть простой опорой: она обозначает статус, дистанцию, право занимать пространство, дисциплину походки и скрытую возможность защиты.

Городская форма не обязательно означает неискренность. Она является способом быстро сообщить незнакомцам, какого отношения человек ожидает. В терминах социологии публичного порядка это работа с «гражданским невниманием» и с правом на присутствие среди чужих (Goffman, 1963; Lofland, 1998); в терминах пространственной семиотики — производство читаемого знака в среде, где иных средств проверки нет (Krase, 2012).

Компадрито — городской прототип, сложившийся на пересечении этих требований, — представляет собой ответ на улицу, где репутация должна одновременно демонстрироваться и защищаться. Его костюм, походка и манера занимать угол суть не украшение, а рабочая часть системы: они сокращают число конфликтов, обозначая цену конфликта заранее.

Кафе как промежуточная дистанция

Авенида де Майо сохранила выраженную испанскую архитектурную и культурную составляющую, а исторические кафе Буэнос-Айреса институционально признаны элементом городского наследия: городской закон учредил особый режим охраны и продвижения «выдающихся» кафе, баров, бильярдных и кондитерских, определив их через связь со значимыми культурными событиями, возраст, архитектурное решение и локальную значимость (Ley 35/1998).

Но для пространственной антропологии важнее не декоративная ценность кафе.

Кафе создаёт промежуточную дистанцию между домом и улицей. Человек здесь находится в публичном месте, может долго оставаться неподвижным, наблюдает улицу, ведёт переговоры, встречает незнакомых, формирует круг, получает новости и демонстрирует принадлежность.

Кафе является пространством, где движение улицы преобразуется в разговор. Оно отбирает человека, умеющего присутствовать, слушать, говорить точно, не торопиться, помнить лица, поддерживать репутацию и различать случайную беседу и обязательство.

Функционально кафе занимает в городской системе то же место, которое в пампе занимала стоянка, а в порту — очередь у стойки: это узел, где ожидание превращается в связь. Города, лишившиеся таких узлов, теряют не «атмосферу», а конкретный механизм — недорогое, длительное, малорискованное производство доверия между людьми, которые не являются ни родственниками, ни соседями.

Граница: селектор двойной компетентности

Граница — не просто линия между государствами.

В исторической Аргентине граница долго оставалась зоной, где ни одна сторона не обладала полным и постоянным контролем. Государственное присутствие на пампийских и патагонских рубежах было неравномерным, а индейские политические системы сохраняли собственную власть, мобильность, военную организацию и торговые связи, включая трансандийские (Mandrini, 2007; Bandieri, 2005; Salomón Tarquini & Casali, 2015). Историография последних десятилетий последовательно отказалась от представления о границе как о фронте между цивилизацией и пустотой, заменив его моделью зоны взаимодействия с собственной экономикой, дипломатией и правом.

В таком пространстве особенно ценен человек, способный действовать между системами. Он должен понимать два языка, две карты территории, два представления о собственности, два способа заключать договор, два отношения ко времени и две системы угроз.

Так возникает пограничный прототип. Это может быть переводчик, проводник, торговец, разведчик, переговорщик, контрабандист, воин, человек смешанного происхождения.

Граница отбирает не чистоту принадлежности, а способность переключения. Именно поэтому государство нередко подозревает пограничного человека в ненадёжности — но без него оно часто не способно действовать на самой границе. Здесь пространственный отбор прямо противоречит государственной логике легибельности, стремящейся сделать население читаемым и однозначно классифицируемым (Scott, 1998). Пограничный прототип по своему устройству нечитаем, и это его рабочее свойство, а не дефект.

Заметим родство с портовым посредником. Оба прототипа отобраны задачей перехода. Различие в том, что порт институционализирует порог и делает переход процедурой, а граница оставляет его нерегламентированным. Соответственно, портовый посредник специализируется на работе с документом, пограничный — на работе с доверием.

Пакет прототипов и вращение

Классическая антропология часто стремится определить, «каким является» человек определённой культуры. Пространственная антропология задаёт иной вопрос: каким он становится в каждом из пространств, через которые проходит.

Итальянский переселенец мог на корабле быть членом семьи; в порту — документом и рабочей силой; в иммиграционном отеле — ожидающим; в conventillo — соседом; в мастерской — учеником; в профсоюзе — товарищем; в кафе — участником сети; на проспекте — респектабельным горожанином; на танцполе — партнёром; в конфликте — человеком чести.

Это не набор масок, за которыми скрывается одно настоящее лицо. Каждое пространство активирует реальные модули системы человека. Следовательно, личность можно представить не как неподвижную сущность, а как пакет прототипов, включаемых различными пространственными задачами.

Понятие пакета близко к габитусу, но не совпадает с ним. Габитус объясняет устойчивость диспозиций, воспроизводящих породившие их условия (Bourdieu, 1980/1990). Пакет объясняет обратное — переключаемость: способность одного человека последовательно активировать несовместимые между собой системы действия без внутреннего разрушения. Именно переключаемость, а не устойчивость, отбирается в среде, где человек за десять лет проходит пять селекторов.

Вращение прототипа при переносе описано в разделе 3.3. Приведём ряд конкретных превращений, наблюдаемых на аргентинском материале.

Сельская честь → публичная репутация: подтверждение переносится с поступка на знак.
Родственная взаимопомощь → землячество: критерий принадлежности расширяется с крови на происхождение.
Вооружённая готовность → контролируемая осанка: сила уходит из руки в стойку.
Поединок → танец: сохраняются ось, дистанция, смена веса, инициатива и ответ; исчезает поражающее действие.
Пограничная мобильность → коммерческая предприимчивость: переключение между системами становится товаром.

Последний ряд следует читать с осторожностью. Утверждение о происхождении танцевальной телесности из конфликтной — гипотеза, а не установленный факт; литература о раннем танго сама по себе является полем спора, в котором смешаны источники разной надёжности и позднейшие национальные конструкции (Archetti, 1999; Savigliano, 1995). В разделе 13 оговаривается, что могло бы служить опровержением.

Пять законов и условия их критического осмысления

На основании аргентинского материала предварительно формулируются пять законов направления. Каждый следует критически осмыслить и даже подвергнуть дальнейшему экспериментальному опровержению: ведь как известно, закон, не допускающий опровержения, не является законом.

Первый закон — операционного соответствия
В пространстве закрепляется не самый красивый и не самый древний прототип, а тот, который лучше решает повторяющуюся задачу среды.

Второй закон — цены дистанции
Чем дороже перемещение и исправление ошибки, тем выше требования пространства к автономности и предварительному расчёту.

Третий закон. Закон плотности
Чем выше плотность совместного проживания, тем большую роль играют код поведения, регулирование границ и способность переключаться между сотрудничеством и защитой.

Четвёртый закон. Закон контроля доступа
Тот, кто контролирует вход, маршрут, документ или посредничество, получает власть, даже если сам не владеет основным ресурсом.

Пятый закон. Закон остаточной грамматики
Когда пространство запрещает старую форму действия, её двигательная и психологическая грамматика может сохраниться и перейти в другую практику.

Протокол полевого описания пространства

Пространственная антропология не должна ограничиваться метафорами. Для исследования конкретного пространства предлагается следующий протокол.

Блок А. Задача среды.

Какую повторяющуюся задачу ставит среда?
Как человек должен двигаться, чтобы её решить?
Что и кого он видит, а что остаётся скрытым?
Кто контролирует вход, выход и маршрут?
Как распределены ресурсы?
Какова цена неправильного решения?
Какой способ действия передаётся следующему поколению?

Блок Б. Материальная фиксация. Планировка; маршруты; двери и пороги; дворы; лестницы; расстояния; расписания; предметы; способы ношения инструментов; точки наблюдения; порядок появления человека в публичном пространстве.

Блок В. Визуальная фиксация. Систематическая фотофиксация вернакулярного слоя: как жители изменяют облик пространства присутствием, вывеской, порогом, оградой, витриной, следами пользования. Съёмка ведётся сериями в сопоставимых условиях и повторяется во времени, чтобы фиксировать изменение, а не единичное состояние (Krase, 2012).

Блок Г. Этнографическая фиксация. Длительное наблюдение и беседа с носителями практики; выяснение того, что участники считают правильным и обязывающим, независимо от того, что предписано формально; фиксация случаев расхождения законного и легитимного (Pardo & Prato, 2017).

Блок Д. Верификация. Триангуляция по разделу 4.3; обязательная проверка на альтернативное объяснение; отдельная пометка утверждений, оставшихся на уровне гипотезы.

Человеческая система записана не только в словах. Она записана в том, как человек входит, останавливается, занимает место, защищает границу, выбирает путь и покидает пространство.

Дискуссия: четыре теоретических возражения

Возражение первое: это географический детерминизм “в новой одежде”. Ответ содержится в разделах 3.1 и 7.4. Селектор определяется не ландшафтом, а связкой «ландшафт + инфраструктура + право + доступ к движению». Один и тот же ландшафт при смене инфраструктуры и права производит другой прототип, что и демонстрирует случай пампы после прихода железной дороги. Детерминизм утверждает, что среда порождает характер; мы утверждаем, что среда изменяет цену действий, а прототип отбирается из уже существующего репертуара.

Возражение второе: отбор — метафора, заимствованная из биологии. Принимается частично. Отбор здесь культурно-технический: единица наследования — комплект приёмов, механизм передачи — обучение и подражание, санкция — не гибель, а потеря позиции. Метафора становится опасной там, где начинает предполагать оптимальность результата: отобранное не значит наилучшее, оно значит лишь достаточное при данной цене ошибки. Этот пункт требует дальнейшей разработки и вынесен в задачи следующих статей цикла.

Возражение третье: материал отобран под теорию. Асимметрия документации (раздел 4.4) действительно смещает картину в пользу городских селекторов, а сохранившиеся фигуры — гаучо, компадрито, танцор — прошли через мощную индустрию репрезентации. Защита состоит в трёх требованиях: триангуляция по трём регистрам, обязательный шаг проверки на альтернативу и отдельная пометка анализа выборкм. Систематическая проверка на контрастном материале — вторая и третья статьи цикла.

Возражение четвёртое: цена человеческого выбора. Направление не утверждает, что человек есть функция среды. Оно утверждает, что среда систематически изменяет издержки, и что игнорирование этих издержек ведёт исследователя к объяснению через характер там, где достаточно объяснения через расстояние. Человек в этой рамке остаётся действующим лицом: он выбирает пространство, меняет его, обходит его требования и — что для нас существеннее всего — переносит собственный прототип в новое пространство, вызывая тот самый эффект вращения, который составляет предмет раздела 12.

Заключение: право на продолжение

Пространство не обладает сознанием. Оно не судит человека нравственно и не выносит приговоров, но постоянно производит практический отбор.

Пампа оставляет человека, способного управлять расстоянием. Порт — способного управлять переходом. Conventillo — способного жить внутри плотного противоречия. Улица — способного превращать себя в понятный публичный знак. Граница — способного действовать между несколькими системами.

Поэтому Аргентину невозможно объяснить одним национальным архетипом. Она представляет собой совокупность пространств, каждое из которых формировало свой человеческий прототип.

Гаучо не является только потомком испанца или коренного жителя. Он является ответом человека на пампу. Портовый посредник не является просто продуктом национальности. Он является ответом человека на систему порогов. Городской компадрито не является только социальным типом. Он является ответом на улицу, где репутация должна одновременно демонстрироваться и защищаться. Танцор танго не является просто носителем меланхолии. Он является человеком, чьё тело научилось сохранять конфликт, не доводя его до обязательного уничтожения.

Основной закон пространственной антропологии можно сформулировать так:

Пространство не определяет человека окончательно. Оно проверяет его способы действия и предоставляет право на продолжение тем прототипам, которые выдерживают повторяющуюся задачу среды.

Человек входит в пространство со своей историей. Но выходит из него уже другим.

Именно поэтому пространство — не сцена человеческой жизни. Пространство является одним из её главных соавторов.

Дальнейшие статьи цикла будут посвящены проверке сформулированных положений на контрастном материале: селекторам мастерской и профсоюза, пространственной логике железнодорожного узла и провинциального городка, а также сравнительному анализу портовых прототипов Буэнос-Айреса, Неаполя и Одессы, где одна задача — управление порогом — решалась в трёх различных правовых и культурных системах.

Литература

Archetti, E. P. (1999). Masculinities: Football, Polo and the Tango in Argentina. Oxford: Berg.
Augé, M. (1995). Non-Places: Introduction to an Anthropology of Supermodernity. London: Verso. (Оригинальное издание — 1992.)
Bachelard, G. (1994). The Poetics of Space. Boston: Beacon Press. (Оригинальное издание — 1957.)
Bandieri, S. (2005). Historia de la Patagonia. Buenos Aires: Sudamericana.
Bourdieu, P. (1990). The Logic of Practice. Stanford: Stanford University Press. (Оригинальное издание — 1980.)
Casey, E. S. (1996). How to Get from Space to Place in a Fairly Short Stretch of Time. In S. Feld & K. H. Basso (Eds.), Senses of Place (pp. 13–52). Santa Fe: School of American Research Press.
Certeau, M. de (1984). The Practice of Everyday Life. Berkeley: University of California Press. (Оригинальное издание — 1980.)
Devoto, F. (2003). Historia de la inmigración en la Argentina. Buenos Aires: Sudamericana.
Dirección Nacional de Migraciones (s.f.). Museo Nacional de la Inmigración: registros históricos, 1882–1950. База данных прибытий в порт Буэнос-Айреса, оцифрованная Centro de Estudios Migratorios Latinoamericanos (CEMLA). Buenos Aires.
Gibson, J. J. (1979). The Ecological Approach to Visual Perception. Boston: Houghton Mifflin.
Goffman, E. (1963). Behavior in Public Places: Notes on the Social Organization of Gatherings. New York: Free Press.
Gorelik, A. (1998). La grilla y el parque: espacio público y cultura urbana en Buenos Aires, 1887–1936. Bernal: Universidad Nacional de Quilmes.
Hall, E. T. (1966). The Hidden Dimension. New York: Doubleday.
Harvey, D. (1989). The Urban Experience. Baltimore: Johns Hopkins University Press.
Herranz-Loncán, A. (2011). El impacto directo del ferrocarril sobre el crecimiento económico argentino durante la primera globalización. Revista Uruguaya de Historia Económica, 1(1), 34–52.
Ingold, T. (2000). The Perception of the Environment: Essays on Livelihood, Dwelling and Skill. London: Routledge.
Ingold, T. (2011). Being Alive: Essays on Movement, Knowledge and Description. London: Routledge.
Krase, J. (1982). Self and Community in the City. Washington: University Press of America.
Krase, J. (2012). Seeing Cities Change: Local Culture and Class. Farnham: Ashgate.
Krase, J., & Shortell, T. (2011). On the Spatial Semiotics of Vernacular Landscapes in Global Cities. Visual Communication, 10(3), 367–400.
Lefebvre, H. (1991). The Production of Space. Oxford: Blackwell. (Оригинальное издание — 1974.)
Legislatura de la Ciudad Autónoma de Buenos Aires (1998). Ley 35: Comisión de Protección y Promoción de los Cafés, Bares, Billares y Confiterías Notables de la Ciudad de Buenos Aires. Buenos Aires.
Lewis, C. M. (1983). British Railways in Argentina, 1857–1914: A Case Study of Foreign Investment. London: Athlone Press.
Lofland, L. H. (1998). The Public Realm: Exploring the City’s Quintessential Social Territory. New York: Aldine de Gruyter.
Low, S. M. (2017). Spatializing Culture: The Ethnography of Space and Place. London: Routledge.
Lynch, K. (1960). The Image of the City. Cambridge, MA: MIT Press.
Mandrini, R. J. (2007). La historiografía argentina, los pueblos originarios y la incomodidad de los historiadores. Quinto Sol, 11, 19–38.
Moya, J. C. (1998). Cousins and Strangers: Spanish Immigrants in Buenos Aires, 1850–1930. Berkeley: University of California Press.
Pardo, I. (1996). Managing Existence in Naples: Morality, Action and Structure. Cambridge: Cambridge University Press.
Pardo, I. (Ed.) (2000). Morals of Legitimacy: Between Agency and System. Oxford: Berghahn.
Pardo, I., & Prato, G. B. (Eds.) (2017). The Palgrave Handbook of Urban Ethnography. New York: Palgrave Macmillan.
Pardo, I., & Prato, G. B. (Eds.) (2019). Legitimacy: Ethnographic and Theoretical Insights. New York: Palgrave Macmillan.
Rapoport, A. (1982). The Meaning of the Built Environment: A Nonverbal Communication Approach. Beverly Hills: Sage.
Regalsky, A. M. (2002). Mercados, inversores y élites: las inversiones francesas en la Argentina, 1880–1914. Buenos Aires: EDUNTREF.
Salomón Tarquini, C., & Casali, R. (2015). Los pueblos indígenas de Pampa y Patagonia, siglos XVIII–XX: un breve estado de las investigaciones. Papeles de Trabajo, 9(16), 22–55.
Sarmiento, D. F. (1845). Facundo: civilización y barbarie en las pampas argentinas. Santiago de Chile: Imprenta del Progreso.
Savigliano, M. E. (1995). Tango and the Political Economy of Passion. Boulder: Westview Press.
Scobie, J. R. (1974). Buenos Aires: Plaza to Suburb, 1870–1910. New York: Oxford University Press.
Scott, J. C. (1998). Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven: Yale University Press.
Slatta, R. W. (1983). Gauchos and the Vanishing Frontier. Lincoln: University of Nebraska Press.
Soja, E. W. (1989). Postmodern Geographies: The Reassertion of Space in Critical Social Theory. London: Verso.
Suriano, J. (1983). La huelga de inquilinos de 1907. Buenos Aires: Centro Editor de América Latina.
Turner, V. (1969). The Ritual Process: Structure and Anti-Structure. Chicago: Aldine.

Автор статьи: Ph.D Олег Мальцев
Официальный e-mail профессора: Phd@oleg-maltsev.com

👁 7 просмотров